Ярославская учительница пережившая блокаду Ленинграда: "У нас даже не было мысли возвращаться обратно”
В преддверии Дня Победы «Про Город» поговорил с жительницей блокадного Ленинграда Анной Владимировной Шадриной, ныне живущей в Ярославле. Она рассказала о том, как они с сестрой случайно оказались в эвакуации, вспомнила детский дом в деревне Спешково Пермского края, встречу с отцом, который разыскал их, жизнь в Череповце и Ярославле. Как писала письма раненым в госпиталях, училась на портниху и стала учителем географии и труда.
Анна Владимировна коренная петербурженка.
"Я в третьем поколении петербурженка. Мы жили в центре, на канале Грибоедова. В прошлом году я, кстати, побывала в своей квартире. Жили мы в коммуналке тогда, отдельных квартир не было, жили на три семьи".
Анна Владимировна рассказала, что ее мама работала директором необычной школы, если учитывать, что это были предвоенные годы. Тогда главным лозунгом был ликбез. Это была школа рабочей молодёжи. А папа был завхозом хлебторга в Ленинграде. Большая семья (с ними жила бабушка) жила очень хорошо и дружно.
"У меня была только одна сестра. Отпускали меня только с ней. Мне очень нравилось, когда все ещё спят, а бабушка меня будит: «Давай, иди за булками, за тёплыми». В соседнем подъезде продавались тёплые булки. А бабушка в это время готовила чай. Когда я прибегала с булками, то уже все были на ногах и ждали чая".
Начало войны Анна Шадрина помнит так.
"Вдруг меня никто не будит. Я просыпаюсь, и все какие-то напряженные, одетые. Папа уже в верхней одежде и вышагивает за порог. Оказывается, ночью уже было объявление о начале войны. И началось особое время, трудное время, серьезное время"...
Анна Владимировна рассказала, что ей, как самой маленькой, разрешалось сидеть на подоконнике, играть и сообщать, что делается на улице, особенно когда идут демонстрации. И она тут же первым делом заняла свой наблюдательный пункт. Буквально со второго дня уже шли бойцы — неровными строями, но шли. Одеты были в стёганки. Это были первые воинские подразделения. Страна встала на свою защиту.
"Враг подходил к городу. Государство в первую очередь побеспокоилось о детях. Стали вывозить садики, школы. Мне слова запомнились: «Мы их победим за 10–12 дней». Вот почему-то мне эти 10–12 дней в ушах застряли. Что мы немцев быстро по носу нащёлкаем, и всё тут".
В самую первую эвакуацию девочка не попала
"У нас заболела бабушка, мы с ней сидели, и мама нас никуда не отправила. Мы остались дома с бабушкой. Родители, отцы — в строй, а мамы, тёти, старшие сёстры и братья, братья-мальчишки — вот у нас многие уже с двенадцати лет заняли рабочие места на заводах вместо старших братьев и отцов".
Анна Владимировна вспоминала, что их не надо было организовывать — они нашли себе занятие сами. Во-первых, немцы начали бомбить методично: ночами и всяко, когда взбредёт. Дворника не было — он давно ушёл воевать. И дети начали убирать двор. А там были какие-то кругленькие штучки с колючками. Они не знали, что это, и называли их «бомбочки неразорвавшиеся».
"Но главной нашей задачей было: как только воздушная тревога — через 7–10 минут мы должны были отвести бабушку-соседку в бомбоубежище и маленького мальчика. У него мама копала вместе с нашей мамой оборонительные рвы вокруг Ленинграда. Мальчишка был лет пяти, он в садик ходил. И дело в том, что мальчишка от нас прятался под кровать. Он всё говорил: «Я согласен туда. Только вы меня не побьёте». Он всё думал, что мы, старшие, вытаскиваем его, чтобы побить. Вот у нас первая задача была — по подъездам всех, кто не может сам, вытаскивать в бомбоубежища. Это было нашим самым главным делом".
Анна Владимировна рассказывала, что бомбоубежище было в каждом дворе. И там было невыносимо. Полумрак. Мамы с малышами на руках, дети плакали. Потом они стали ходить по дворам, уже когда наступила зима — самая трудная зима была с сорок первого на сорок второй год. Всех успокаивали, ввели карточную систему, говорили, что все проживут.
"Вдруг подожгли Бадаевские склады. Горели больше недели. Мы ходили на пожар, нас ночью бабушка водила. Это страшно было. Когда вот, знаете, как я видела? Масло сливочное горит. Бабушка показала — такой огонь большой огненно-жёлтый-жёлтый. Тогда ведь масло-то было не в таких пакетиках, а было большими коробками. Уже когда отгорело, туда долго не пускали, но женщины умудрялись — копали землю, процеживали воду и варили похлёбку из этой воды, где был пожар”.
На заводах стали выдавать работающим маленькие куски хлеба. Там было всего 5 граммов муки, всё остальное — отходы производства. А еще в городе пропал свет.
"Трамваев не было. И мы идём и говорим: «Бабушка, а что мы так долго идём? А трамвай-то где?» Она и говорит: «Вот сегодня мы туда сходим, а завтра я вам покажу, где наши трамваи». Когда мы пришли на мамину работу, издали, не близко, далеко, она и говорит: «Видите, там копают? А вот эти ежи-то противотанковые». Я ребятам говорю: если вы когда в фильмах видите вот эти противотанковые ежи — это в основном трамвайные рельсы"
Детям самим приходилось искать пропитание.
"Мы ходили по улицам в поисках чего-то бы пожевать. Что мы жевали? Во-первых, прежде всего были кусты вокруг. Ну, посадки-то — подходишь, если он щёлкнет, этот куст, то эта веточка невкусная. А если она гнётся, её берёшь, чистишь и сосёшь. Но если кто найдёт шишку — он вообще счастливый человек, он на день обеспечен. Вот что мы могли найти в городе."
Анна Владимировна вспоминала, что однажды они ушли очень далеко. Мама им разрешала: если найдут подъезд потеплее их собственного и их не прогонят, то могут переночевать там, если там будет лучше, чем у них дома.
"И вдруг, знаете, как нас вынесло — мы недалеко от Ладоги. И там одна женщина нам кричит. А мы вдвоём, сестра меня крепко держала за руку, потому что мама ей сказала: «Если она вырвется, ты её уже не поймаешь». И вот нам одна тётенька там говорит: «Вы тоже?» Она ещё не успела сказать — у меня до сих пор в ушах это «тоже». А что «тоже»? А я ей говорю: «Тоже-тоже». Мы подходим, она даёт кусочек хлеба и говорит: «А если вы свободны и хотите кушать, идите на баржу». И вот, ещё были сумерки, мы перебрались на баржу Этим мы себе определили судьбу»
С баржи их пересадили на поезд.
"Вот это было со мной как вчера. Едем и едем, а нас кормят. Скажите, пожалуйста, разве нам плохо? Нам очень хорошо. Мы забыли всё на свете. Мы едем и едем. Была остановка. Эта остановка была, по несчастью: у кого-то определили чесотку, всех высадили, всех обработали, переодели. И два дня мы там, на вокзале, жили — всех выселили. Потом всё хорошо прошло, болезнь не распространилась, и мы едем дальше"
Анна Владимировна рассказала, что в Ярославле была остановка. Она не знала, с какой целью, все сказали: «Ярославль». А их-то не высаживали, только сняли умерших и больных.
"Нас привезли в Пермский край. И узнала я это совсем недавно, когда свою игрушку купила — ноутбук, вот лет пять назад. И сестра-соседка пришла учить. Я ей говорю: «Найди скорей деревню Спешково». Встречают такие добрые люди, старые: дедушка в тулупе, бабушки в таких же. Я всё говорю: «А что это на них надето? И почему он полотенцем?» А он подпоясан — у них специально так. А я говорю: «Почему он подвязался полотенцем?» А это такая опояска специально для тулупа".
Анна Владимировна рассказывала, что им освободили двухэтажное здание школы. Там они и жили. На первом этаже была кухня. А на втором этаже спали. Школу им дали в соседней деревне два класса. Подбирали по возрасту и выделили двух учительниц. Старшие девочки, мальчики помогали на лесопилке. А девочки в поле ходили, помогали. Помогали девочки на грядках.
"Вот какой ещё случай я запомнила. У нас было так: слово «дура» у нас было под запретом. Вот однажды я иду так по коридору, а мне навстречу идёт воспитательница. Ну, я маленькая, и она наклонилась вот так, меня обнять — обязательно, я уже готова была к этому. Вот. И говорю ей, пока она меня обнимает: «Я вырасту, я тоже буду воспитатель». И это вот слово «воспитатель» я на «а» говорила: «Я буду васпитатель». А мальчишка-воспитанник тоже бежит мимо и так бросил, услышав это: «Дурочка ты, не воспитатель», — и дальше. А она ему: «Ну-ка, остановись!» А нам только и говорили воспитатели: «Вы же из Ленинграда! Вы чему тут будете сельских учить?» Только у нас было: «Вы же из Ленинграда!» Ну, этот мальчик выбрал — у нас было два наказания: или ходить с книжкой на голове, как балеринки учат, или в углу стоять. Я очень горжусь тем, что я не стояла ни в углу, ни с книжкой не ходила”.
А еще крепко в память запал случай с лошадью
"Вдруг однажды нам в детдом прислали лошадь. Волки напали на лошадей, когда пасли ночью, лошади ногу перекусили. Короче, вот эту лошадь нам притащили живую, с раненой ногой. Мальчишки её назвали «раненая лошадь» и отказались есть, а нам на мясо её дали, эту лошадь. А дети, мальчики, забунтовали: «Нет, мы вылечим! Это будет раненая лошадь, она будет на нас работать». Вылечили. Я не знаю, как — я-то не лечила. Короче, это раненая лошадь. Ой, мы так любили летом на телеге — в школу повезут, а зимой на санях".
Анна Владимировна вспоминала, что вдруг однажды воспитательница сказала: «Вы что-то расшумелись, за кем-то приехали».
"Вот мы входим, и стоит дяденька военный. Но он спиной стоял — вот там дверь. Мы входим, он стоит и так поворачивается. И нас увидел, вот так обнимает, и у него, посмотрите, вот так по щеке слеза. Нас папа разыскал. Как он нас нашёл — не помню. Знаю только, что нашёл. Ему дают отпуск. Папа тогда был в Вологодской области, Череповецкий район, деревня Балуево. Он там стоял с группой солдат на ремонте техники. И ему старики, когда он нашёл нас, сказали: «Вези скорей к нам, вези детей и жену, привози всех».
Семья потом стала жить в Череповце, где подросшая Аня ходила в школу. И они с другими детьми ходили в госпиталь: ходил второй класс, третий класс и четвёртый.
"Мы пели песни. И самое главное, что нам доверялось, — писать письма раненым. И вот я тоже это очень хорошо помню. Почему-то я запомнила последнее своё письмо последнему раненому. Он был ранен, у него было ранение в голову. Он лежал на боку вот так. И он говорит, у него вот это место вот так как дышит. И я думаю: «Он умрёт, пока я пишу. Скорей бы мне дописать это письмо-то». Но я письмо дописала и конверт... Конверты подписывали воспитатели, а то мы напишем, что не дойдёт письмо. Да, а мы писали, потом отдавали воспитателю, и воспитатель присаживался на кроватку. Никаких тут табуреток, ничего не было".
На Вологодчине Анна и застала конец войны.
"Мы жили в таком полуподвальном помещении. Мы привыкли, что у нас неважное такое жилище было. Ну, было нормально. Там хлеб был, еда была какая-то. Мама ещё не поправилась, и работала даже в магазине, на рынке. Это я помню — в ларечке, вот как на рынке-то, в ларечке. Мы стали получше кушать. А потом вдруг уже война закончилась. Весь Череповец и все мальчишки — они же всё узнают раньше — и говорят: «Спать ты не ложись, потому что будет важное правительственное сообщение». И мы ждали, конечно, это правительственное сообщение по радио. И мы ходили — вот всё, всё население вышло на улицы. И вот было девятое мая — вот такой день, важный очень".
Анна Владимировна рассказывала, что потом вдруг оказалось, что помещение, где они живут, всё идёт под снос. Там планировали металлургический комбинат («Северсталь»). Они перебрались в Ярославль, где напротив Нижнего острова им выделили подвальчик в разрушенном доме, где никто не жил.
"Папа не вернулся с войны. Он нас отвез в Череповец и уехал опять на фронт. Вот мы как породнились с Ярославлем. И знаете, я не прижилась в семье. Получилось как-то так. Детдомовским только рабочая специальность. Семь классов — ГПТУ. А за восьмой тогда деньги платили. Да-да-да. А где мы возьмём эти деньги-то? Это пойдёт старшая сестра, потом я. А где? У нас не было практически денег. И меня в ПТУ отдали. Ещё хорошо, что со мной посоветовались. Там на портных открылось ПТУ. А после профшколы-то там направление дают. Дадут — и я работала возле ателье на улице Кирова. Это ателье было мужским".
Анна Владимировна рассказывала, что тогда не было магазинов одежды. И поэтому плохо нельзя — заказчик вернуть плохое. И её заведующая пожалела и сказала: «Аня, мне тебя жалко. Давай-ка вставай на приём. У тебя будет стабильная зарплата. И ты у нас красивая, и будут мужчины около тебя».
"А приходит один раз мужчина и говорит: «Здравствуйте, Аня. Вас так зовут?» Я говорю: «Да». — «Я инструктор Ленинского райкома партии. Зовут меня Здор Пётр Антонович, вам нравится ваша работа?» А сама головой то киваю, то мотаю, то киваю. Он ушёл. Его не было очень долго. И потом вдруг — я уж не то что забыла. Думаю: мало ли тут, что пообещал там. И вдруг он идёт. Сел и говорит: «Вы забыли про меня?» Я говорю: «Нет, я вас помню». — «Так я вам нашёл работу». Короче, он и говорит: «А вы хотите работать в школьной библиотеке? У вас же девять классов, вы скоро в десятый пойдёте?» Я говорю: «Да-да-да»" Он сказал: «Только для начала — на полставки. Но там библиотекарь старенькая, она уходит на пенсию. Она вас научит. А директор школы — мой друг, Илья Антонович Ковалёв». Я в школе стала эти уроки библиотечные проводить”.
После окончания пединститута Анна Владимировна перешла в новую двадцать шестую школу Она была преподавателем географии и трудов , поскольку директор увидел её документы и говорит: "Сколько видел портных, но чтобы портниха была с дипломом". А вернутся в Ленинград так и не получилось
"Вы знаете, у нас не было возможности. Зарплата библиотекаря маленькая. И у нас даже не было мысли. У мамы при слове «Ленинград» — поднималось давление и температура. Поэтому это было исключено. У нас тут все было, здесь всё складывалось.”
С высоты прожитых лет, после всех испытаний Анна Владимировна желает лишь одного:
"Только мир держать на земле, только делать всё — свои мирные профессии. Но не забывать о том, что враг коварен, и быть готовым — чтобы занимались физкультурой, занимались спортом и изучали науки: физику, химию, вот эти все, и военное дело не забывали, конечно. У меня для молодёжи только такое — что враг не дремлет. Со злостью говорят, и они не могут даже успокоиться, что мы так живём нормально".