Ярославна, выжившая в блокаду Ленинграда: «В городе съели всех домашних животных»

Белоусова Елена Алексеевна — житель блокадного Ленинграда, родившаяся в 1939 году на Петроградской стороне. Детство Елены Алексеевны пришлось на годы блокады и голодные послевоенные годы, а войну она пережила в осаждённом городе, не будучи эвакуированной. Она выросла в семье врачей, позже сама стала акушером‑гинекологом, многие годы работала в медицине во Владивостоке, Магадане и под Ярославлем и уже больше полувека живёт в Ярославле. Сегодня Белоусова активно участвует в ветеранском движении, хранит и передаёт память о блокаде, выступает перед школьниками, студентами и взрослыми, рассказывая о жизни ленинградцев в осаде и о судьбах своей семьи.

«Я — житель блокадного Ленинграда»

Я — Белоусова Елена Алексеевна, житель блокадного Ленинграда. Родилась 12 мая 1939 года на Петроградской стороне, в старинной части города — там, где Петропавловская крепость, напротив был парк Ленина, сейчас он снова называется Александровский парк. Я второй ребёнок в семье двух врачей — моей мамы и моего папы.

Во время первой бомбёжки дом на Петроградской стороне, где мы жили, был полуразрушен. Нас с мамой и двумя маленькими детьми переселили в другую квартиру на той же Петроградской стороне, и именно в этой квартире мы прожили всю блокаду.

Врачи, священники и сирота‑отличница

Мою маму звали Клавдия Петровна Цветкова. Она родилась в многодетной семье — девять детей. Её отец был начальником гимназии в Петербурге и писал книги по математике и русскому языку; эти книги до сих пор есть в публичной библиотеке.

Мама училась в 47‑й школе, той самой, в которой позже учились и мы с сестрой. Она закончила её с отличием и как сирота‑отличница должна была попасть на приём к царице Александре Фёдоровне, но революция помешала: всё рухнуло, началась неразбериха 1917–1918 годов. В 14 лет мама осталась круглой сиротой — сначала умер отец, затем бабушка, и её воспитывала старшая сестра.

Мама поступила в Военно‑медицинскую академию и в 1927 году закончила её. В 1977 году отмечали 50‑летие её выпуска, мы с моей дочкой приезжали на этот юбилей, видели её однокурсников и альбом 1927 года — настоящая история Петербурга и его медицины. Мама умерла в 1982 году, прожив долгую жизнь после блокады, и похоронена в одной могиле с папой.

Папа, Алексей Васильевич Любуцкий, родился в Гродненской губернии, в Белостоке, где его отец служил в штабе западных войск. Но корни у нас питерские: дедушки и бабушки — из‑под Петербурга, из Савалова. И по линии мамы, и по линии папы все дедушки и прадедушки были священниками; в семье сохранились карандашные рисунки этих солидных бородатых людей. Так что мы — коренные ленинградцы в нескольких поколениях.

Папа окончил медицинский факультет Московского университета, воевал в Гражданскую войну, участвовал в войне с финнами. 1 июля 1941 года его призвали военным врачом 2‑го ранга в эвакогоспиталь № 50 в Ленинграде. 7 ноября 1941 года он умер после тяжёлой операции, мне было тогда 2 года и 4 месяца, и его я не помню. Знаю только со слов мамы, что перед второй операцией он сказал ей, что надеется: она нас спасёт.

Сестра у меня на полтора года старше, она 1937 года рождения, мы с ней погодки. Она прожила всю блокаду в той же квартире, а потом ещё много лет продолжала жить там, на Петроградской стороне. Сейчас ей 88 лет, скоро будет 89, она живёт в Санкт‑Петербурге, у неё большая семья, дети и внуки, многие живут за границей.

Зима, которая не забывается

Самой страшной была первая блокадная зима 1941–1942 годов. Папы уже не было, мама работала санитарным врачом в блокадном Ленинграде — не «по часам», а столько, сколько требовала война.

С нами жили тётя‑инвалид с детства и бабушка‑акушерка. Бабушка умерла от голода в самую тяжёлую зиму. Меня нашли лежащей рядом с ней в одной кровати — я была слишком маленькой, чтобы понять, что человек рядом уже умер. Тогда уже почти не делали гробов: всё, что могло гореть, шло на отопление помещений, где мёрзли ленинградцы. Бабушку похоронили, зашив в простыню; известно только, что она лежит на Смоленском кладбище на Васильевском острове, без именной могилы.

С февраля 1942 года детские сады, которые тогда назывались «очаг», перешли на круглосуточную работу: матерям было невозможно оставлять маленьких детей одних. Во время блокады я в основном и была в таком круглосуточном детском саду, пока мама работала.

Сирены, голос радио и сказки дяди

Несмотря на возраст, некоторые вещи помню очень отчётливо. Прежде всего — звук сирены и голос репродуктора: «Граждане, воздушная тревога». И ещё — блокадный метроном: по частоте ударов ленинградцы узнавали обстановку. 50–60 ударов в минуту означали более‑менее спокойно, 120–150 — воздушную тревогу или артобстрел.

Мама ходила на работу пешком, по заснеженному городу, мимо остановившегося транспорта. Во время бомбёжек она становилась на четвереньки, пережидала разрывы и поднималась снова — могла не вернуться, и мы с сестрой могли остаться совсем одни.

Очень важную роль играл радиоэфир. Для жителей блокадного города по радио читали сказки; читал их мой дядя, артист радиокомитета Константин Константинович Миронов. Он работал на радио весь 1941 год, и его голос, эти сказки — часть моего детства. Книги «Голос Ленинграда», связанные с его работой и блокадой, я храню как семейную реликвию.

Хлеб‑«картон» и щи из хряпы

Голод в Ленинграде был абсолютный. Люди умирали десятками и сотнями тысяч в месяц, и это очень хорошо показывает, что это был за голод. В городе съели всех домашних животных — хотя их очень любили, но ни собак, ни кошек не осталось.

Самая низкая норма хлеба для детей до 12 лет, иждивенцев и служащих держалась 35 дней — с 20 ноября по 25 декабря 1941 года: 125 граммов в сутки. Рабочие и ИТР получали по 250 граммов. По словам мамы, блокадный хлеб был почти чёрного цвета, с травянисто‑горьким вкусом: около 40 процентов ржаной муки, остальное — целлюлоза, жмыхи и мучные вытряски из мешков. Люди делили свой кусочек на три части — утреннюю, дневную и вечернюю. Такой же кусок был у мамы и такой же — у нас, её детей.

Я очень хорошо знаю, чем нас кормили в детском саду. Прежде всего этим хлебом — фактически картоном из целлюлозы и вытряски из мешков. Были жидкие каши, разводили дрожжи, давали горячее питание — жидкие супы на дрожжевой основе. Иногда крупу и муку засыпало стеклом от бомбёжек: маму вызывали и спрашивали, можно ли такой кашей кормить детей, если она вся пересыпана мелким стеклом. Кто‑то всё равно ел и такое, иначе было бы просто нечего есть.

В первую блокадную зиму в городе освоили производство заменителей продуктов. Из сои делали молоко, кефир, простоквашу, сырники. Из древесины — пищевые дрожжи, из белковых дрожжей — паштеты и колбасы. Учёные Ботанического института использовали дикорастущие травы — крапиву, лебеду, иван‑чай, щавель — для салатов и консервов.

Самыми известными блокадными блюдами были щи из хряпы и дуранда. Хряпа — зелёные капустные листья, которые оставались на поле после уборки; их продавали на базаре очень дорого, мелко крошили, варили с солью и крупой. Дуранда — жмых, остатки масел из льна, подсолнечника и сои; из него пекли хлеб и делали «конфеты», это считалось лакомством. Похлёбки варили из кожаных ремней: ремни резали, кипятили 2–3 часа, добавляли крапиву, лебеду, иногда уксус и крупу. Делали картофельные запеканки из шелухи, которую продавали на базаре; сам картофель достать было почти невозможно. Кофе заменяли напитком из корней одуванчиков, на заводах использовали столярный клей из копыт и рогов — плитки размораживали, кипятили и добавляли специи. Часто люди пили просто кипяток, чтобы хоть чем‑то заполнить желудок.

Слова «дуранда» и «щи из хряпы» идут с нами, блокадниками, до сих пор, без всяких пояснений. До сих пор я не люблю картошку в супе и брюкву: этих вкусов и запахов в детстве было слишком много.

«Торт» из белого хлеба и цена здоровья

В школу я пошла в 1946 году. Это было уже мирное время, но голодно оставалось по‑прежнему. Одно из самых ярких воспоминаний детства — первый раз, когда я увидела буханку белого хлеба: мама принесла её домой, показала нам с сестрой, и мы закричали: «Торт, торт!», потому что слышали, что есть торты, но никогда их не видели. Оказалось, это просто мягкий белый хлеб, но в памяти он так и остался «тортом».

Сейчас хлеб я почти не ем — только в виде бутербродов с икрой и без корочек. У большинства блокадных детей нет своих зубов, у всех протезы. В возрасте от двух до пяти лет, когда формируются зубы и кости, в наш организм почти ничего не поступало, и строить было просто не из чего. Поэтому мы все с больными суставами, разрушенными конечностями, а свои зубы я потеряла очень рано, примерно к сорока годам.

От любимой 47‑й школы до Магадана и Бурмакина

В Ленинграде я прожила до 21–22 лет. Закончила любимую 47‑ю школу, ту же, что и мама, потом поступила в мединститут, отучилась четыре курса. В 1960 году вышла замуж, уехала, а в 22 года у меня уже родилась дочка, которая сейчас живёт в Ленинграде (Санкт‑Петербурге), ещё через четыре года — сын.

Я перевелась на пятый курс во Владивостоке, окончила пятый и шестой и попала в первый выпуск Владивостокского мединститута — всего 100 врачей. По специальности я акушер‑гинеколог и всю жизнь проработала по этой профессии — во Владивостоке, Магадане и под Ярославлем. Муж служил военным врачом, военно‑морским; мы шесть лет жили во Владивостоке, шесть лет — в Магадане, а в Ярославль прилетели уже из Магадана — по‑другому было не добраться.

Последним местом службы мужа была большая воинская часть в Бурмакине под Ярославлем, он был начальником медслужбы. Там, в Бурмакинской районной больнице, я проработала акушером‑гинекологом 22 года — целое поколение прошло через мои руки. В Ярославле мы живём больше 50 лет, а городскую квартиру получили в 1985 году. Муж умер 17 лет назад, и мы похоронили его на Туговой горе, где наш совет ветеранов имеет свой памятник, там лежит почти весь наш ветеранский актив.

Двое детей, трое внуков и правнучка‑астрофизик

У меня двое детей. Старшей дочке в этом году исполняется 65 лет, сыну — 60. Дочка живёт в Петербурге с семьёй: училась там, закончила электротехнический институт с отличием, вышла замуж за однокурсника и осталась. Сын живёт в Ярославле, работает в Тутаеве, снимает там временную квартиру и приезжает ко мне по выходным.

У меня трое внуков (одна внучка — приёмная, от первого брака невестки) и правнучка 16 лет — будущий астрофизик, как я её называю. Она живёт в Петербурге, три года училась в школе юных космонавтов, выше меня на голову. Старшая внучка — гуманитарий в семье технарей: её родители закончили электротехнический институт, а она — Ленинградский педуниверситет по западному искусству и магистратуру при Александринском театре. Сейчас она руководитель литературного отдела Александринского театра, успешный сценарист, автор спектаклей «День рождения сказки», «Блокадный дневник» и «Екатерина и Вольтер», билеты на которые очень трудно достать.

Есть и трагическая страница: моя невестка, талантливый учёный, умерла в 38 лет из‑за разрыва аневризмы мозга за пять дней до защиты докторской диссертации в Москве. Она оставила двухлетнюю внучку, и мой сын растил её один, всегда повторяя, что он ей и папа, и мама. Сейчас этой внучке 23 года, она готовится защищать диплом.

Семья у нас большая и разбросанная по миру. У моей сестры в Греции живёт сын‑художник, известный, с выставками в разных странах; у него два брака с гречанками и много сыновей. Старший сын этого племянника — юрист и полиглот, свободно владеющий пятью языками; он женился на француженке, их долгожданный мальчик родился в районе Ормузского пролива, в Объединённых Арабских Эмиратах.

Значок «Житель блокадного Ленинграда» и работа с ветеранами

Я, наверное, одна из немногих ленинградцев здесь, у кого есть настоящее родословное древо. Но не менее важная часть моей жизни — награды и общественная работа.

Самое дорогое для меня — значок «Житель блокадного Ленинграда». Есть блокадные медали, юбилейные медали, значок Пискарёвского кладбища — крупнейшего братского захоронения в Петербурге, где погибло около 500 тысяч человек. Есть медаль «80 лет Победы в Великой Отечественной войне», медаль к тысячелетию Ярославля «за общественную деятельность и достойные дела», почётные знаки города Ярославля — третьей и второй степени. Я как врач много лет занималась ветеранами: работала в совете ветеранов, в врачебном обществе, в городских и областных ветеранских организациях.

Особая награда — знак «Дети войны», который вручила депутат областной Думы Ольга Владимировна Хитрова. Есть знак с Петром I — это к 300‑летию Петербурга, как почётный знак ленинградцам, пережившим блокаду.

В нашей ярославской организации блокадников когда‑то было до 3000 человек, когда я пришла около 2000 года — примерно 1500. Сейчас в живых осталось меньше 150 — меньше 10 процентов. Я у них «редкий экземпляр», потому что не эвакуированная: коренная ленинградка до 20 лет и до замужества, тогда как большинство — эвакуированные дети, выросшие здесь, в детских домах и приёмных семьях.

В 2017 году в Ярославль приезжали восстановленные грузовики, по типу тех, что ходили по Ладоге; это было приурочено к выборам, но для нас это была прежде всего память о Дороге жизни. Нас, блокадников, хотели посадить в эти машины, но нам было уже тяжело, поэтому посадили в автобусы — маленькие автобусы тоже возили людей по льду. Для меня это было фантастически сильное впечатление, почти физический возврат в прошлое.

Отдельно в памяти стоит наш ветеран Михаил Николаевич Теймер. Ему исполнилось 103 года, он вместе с нами ездил на блокадные праздники в Петербург, мы очень сдружились. У него тяжёлая судьба: по доносу он получил 10 лет лагерей за 29 дней до Победы. Но это самый живой человек: сидит без очков за компьютером, пишет стихи, издаёт книги, танцует и смеётся.

Письмо солдату и история одного «Цундапа»

Когда началась специальная военная операция, по телевидению всё время говорили о том, что дети пишут письма нашим солдатам. Я подумала: почему только дети? Пусть и старые напишут. И написала письмо солдату СВО. Я входила сразу в несколько ветеранских организаций — областную, городскую, врачебное общество, районный совет ветеранов — и прочитала это письмо в областной организации. Оно так понравилось нашим докторам, что уже на следующий день они разместили его в интернете.

В письмо я вложила кусочек истории. Это была вырезка из «Петербургского дневника» за январь 2009 года — статья Сергея Тихонова «Приключения мотоцикла» про солдата Николая Исхомова и трофейный мотоцикл с люлькой «Цундап». В статье рассказывается, как фашист пытался задавить нашего солдата, а он перехитрил его, завладел мотоциклом, с этого мотоцикла бросал гранаты, уничтожил немецкий танк, грузовик с боеприпасами и около сорока фашистов. За это его наградили орденом Красной Звезды и подарили этот мотоцикл.

После войны он вернулся с этим «Цундапом» в родную деревню, стал «первым парнем на деревне», девчонки заигрывали с ним, а потом он отдал мотоцикл в Музей обороны Ленинграда, где тот стал одним из самых любимых экспонатов. Текст статьи я переписала для солдат, но саму газетную вырезку положила в письмо, чтобы они видели, что это не выдумка, а настоящая история. Очень хотелось, чтобы, прочитав письмо, они хотя бы улыбнулись.

«Говорю за тех, кого уже нет»

Я много лет выступаю перед школьниками, студентами, взрослыми, даже в мужских колониях. Рассказываю о блокаде, о голоде, о том, как жили и умирали люди, как работали врачи, как выживали дети. Стараюсь быть точной: много читаю, собрала дома целую библиотеку книг о блокаде, у меня есть маленькая книжка‑«молитвенник» блокадника Анатолия Молчанова, на которую я опираюсь.

Мне важно, чтобы люди знали не только даты и сухие формулировки, но и живые человеческие истории — семьи, детей, стариков, врачей, солдат, тех, кто погиб, и тех, кто выжил. Я выжила в блокадном Ленинграде, прошла через голод, потерю родных и долгую жизнь и считаю, что должна говорить за тех, кого уже нет.