Переславский детдом спас истощённую девочку-блокадницу: "Держали в изоляторе, чтобы не умерла на глазах у детей"

История Александры Николаевны Власовой — это прожитая изнутри блокада Ленинграда, эвакуация по Дороге жизни и жизнь «с чистого листа» в Ярославской области. В детстве она пережила смерть родителей, голод, детские дома Кухмаря под Переславлем и страх бомбёжек, который ещё долго не отпускал. Повзрослев, она сорок лет отработала на радиозаводе, сама построила дом и дачу, выстояла рядом с тяжело больным мужем и научилась заново ходить после инфаркта. Сегодня блокадница из Ленинграда, живущая в Ярославле, вспоминает не только ужасы войны, но и тех людей, которые буквально спасли ей жизнь — учительницу Екатерину Фёдоровну, деревенскую семью, сестёр и товарищей по детскому дому.

Детство в Ленинграде и начало войны

Я родилась в Ленинграде в 1937 году, 14 апреля. Нас в семье было четверо девочек: старшие Клава и Аня, я – Шурочка, и самая младшая, Тамара, которой к началу войны было всего год и два месяца.

Папа, Филиппов Николай Филиппович, приходил с работы, сажал меня на колено, играл на балалайке, пел, а я всё время нажимала пальцем на ямочку у него на подбородке – до сих пор помню его лицо, голос и эти тёплые руки. Мама, Екатерина Петровна, всё время крутилась по дому и на работе, ей и некогда было со мной нянчиться – война очень быстро всё оборвала.

Великая Отечественная война началась 22 июня 1941 года. Уже в середине июля сильные, хорошо вооружённые немецкие части подошли к южным границам Ленинграда, а с севера – финские войска. Страна не была готова: с немцами был заключён договор о ненападении, но они напали вероломно. Ленинградцы встали на защиту города – сразу создали десять дивизий ополченцев: одну отправили на север, восемь – на южные границы, одну оставили внутри города.

В сентябре 1941 года мой отец ушёл ополченцем. Этот день я помню как чёрный: он пришёл попрощаться с рюкзаком, поставил его у двери, взял меня на плечи, как часто делал, но в этот раз долго кружил по комнате, потом расцеловал маму, нас, четверых девочек, и ушёл защищать Ленинград. Мне тогда было пять с половиной лет, старшим сёстрам – девять и семь, младшей Тамаре – чуть больше года.

С 8 сентября 1941 года в Ленинграде ввели карточную систему: детям и иждивенцам – по 125 граммов хлеба, рабочим – 250 граммов, бойцам – 300, морякам и лётчикам – по 500 граммов. Бадаевские склады с продуктами разбомбили, начался страшный голод. Люди ели кошек, собак, птиц, потом не осталось и этого, трава в городе исчезла – вся земля была изрыта бомбёжками. День и ночь шли обстрелы, бомбёжки, морозы, голод, на улицах и в квартирах лежали мёртвые.

Блокада Ленинграда стала самой трагической и героической страницей войны. Уже в 1941 году погибло около 50 тысяч жителей, в 1942‑м – свыше 200 тысяч. Мужчины воевали, женщины рыли вокруг города огромные противотанковые рвы, чтобы ни один танк не прошёл к Ленинграду. Ополченцы почти все полегли на Пулковских высотах, но ни один фашист не ступил на землю города.

Смерть мамы и эвакуация через Ладогу

Мука, крупа, картофель – всё в городе кончилось, люди умирали прямо в квартирах, на лестницах, на улицах. Мама умерла у нас на глазах, и этот момент стоит перед глазами всю жизнь. Мы остались четверо девочек – сироты в блокадном Ленинграде.

Чтобы выжили заводы и оборонные предприятия, нужно было повысить нормы хлеба рабочим и их детям – так решило руководство города. Для этого надо было вывезти из Ленинграда детей погибших родителей: по сути, дети спасали своими жизнями взрослых. В конце 1941 года началась эвакуация: сначала вывозили предприятия и госпитали, затем, в марте–апреле, – детей.

Лёд Ладожского озера к тому времени уже трещал, сотни машин с детьми уходили под лёд. Водителям приказали держать двери в кабинах открытыми, чтобы успеть выскочить – каждый солдат был на вес золота. Детей 10–12 лет выстраивали колоннами по сто человек и гнали двадцать километров по льду до железной дороги. Лёд был чёрный от детских тел, единицы доходили до поездов – сколько погибло, никто не считал. По всей стране там, где проходили составы с блокадными детьми, появились братские безымянные могилы – филиалы Пискарёвского кладбища.

Нас, четырёх сестёр, тоже вывезли – в Ярославскую область, в детские дома. Я была самой слабой: не ходила, всё тело было в болячках, есть почти не могла – меня держали в изоляторе под замком, чтобы другие дети не видели, если я умру. Врачи пытались меня вытащить: рыбий жир держали во рту, пока я не проглатывала.

Переславль, Кухмарь и голодный детдом

Самых слабых детей, в том числе меня и сестёр, после дороги по Ладоге и поездом привезли в Переславль. Огромный спортзал школы, где я потом училась, был устлан детьми – все лежали, никто не сидел и не разговаривал. Оттуда нас распределяли по детским домам.

Меня и сёстёр направили в местечко Кухмарь, в восьми километрах от Переславля, в детский дом в лесу неподалёку от Плещеевого озера. Там было плохо с питанием – война шла, всё шло на фронт. На завтрак нам давали стакан кипятка без заварки и маленький кусочек чёрного хлеба. При этом половину здания занимали сотрудники с семьями из Пскова, Новгорода – их кормили в первую очередь, у них на столах парили тарелки толокняной каши. Я увидела эту кашу впервые, спросила, что это такое, попросила такую же – меня даже ложкой не угостили.

Выживать приходилось за счёт леса. Я убегала одна, наедалась земляники, малины, травы, набирала целый подол травы и приносила девочкам: вы голодные, ешьте. Весной забиралась на ёлки за молодыми шишками, ела сырыми и кормила подружек. У меня была целая лужайка вкусной травы, которую я считала своей – я её собирала, приносила и делилась.

Работать мы начали рано. Я, когда училась во втором классе, уже ходила в деревню дёргать лён: кровь из носа течёт, воспитательница говорит мне полежать, а лечь негде – поле открытое. И всё равно я свою норму выполняла. Лён ставили в бабки, потом мы, маленькие, сидели у конвейера, деревянными лопатками выбивали зёрнышки, стебли уходили дальше – из них делали льняные нити. Мы сами обрабатывали гектар земли детдома – растили капусту, свёклу, картошку.

Мы ждали Победы. Нам казалось: мамы погибли, но папы вернутся, найдут нас и заберут из детдома, где мы никому не нужны. Эта надежда помогала выжить.

Екатерина Фёдоровна и деревенская семья

Меня спасла Екатерина Фёдоровна – ленинградская учительница русского языка и литературы, интеллигентная женщина, почти из дворянского круга. Она сопровождала наш детдом по эвакуации из Ленинграда, видела, в каком я состоянии, и понимала, что я могу просто умереть в изоляторе.

Она договорилась с деревенской семьёй в окрестностях Кухмаря: у них была корова, куры – попросила взять меня к себе, чтобы выйти, накормить, научить есть. Однажды в детдом пришёл двенадцатилетний сын этой семьи, Рафа: он присел на корточки, я крепко обняла его за шею – ноги у меня не ходили, – и он четыре километра нёс меня на руках до своей деревни.

В той семье было трое своих детей – две дочери и сын, а я стала четвёртой. Год они меня почти не спускали с рук: то Нюра несёт, то Катя, а я особенно любила Катю – маму звали Катя, и тут была Катя. Дети работали в колхозе, возвращались, оставляли вилы и грабли у забора, забегали ко мне: Рафа брал гармонь, сажал меня на подоконник, сам садился на скамейку, играл, а все пели и плясали, чтобы вызвать у меня улыбку, чтобы я хоть немного забыла Ленинград.

У них был достаток по военным меркам – молоко, яйца, немного своего хлеба. Там я впервые начала нормально есть, набиралась сил и заново училась ходить. Через год, когда мне было уже около семи лет, меня вернули в детдом – я твёрдо стояла на ногах, с письмом в руках на фотографии. Эта деревенская семья подарила мне вторую жизнь.

Голубое небо над Плещеевым озером

Страх войны долго сидел во мне. Когда я научилась ходить, Екатерина Фёдоровна повела нас купаться: с Кухмаря был спуск к Плещееву озеру. Девочки побежали к воде, а я упёрлась, вырвалась из её рук, убежала в кусты и рыдала навзрыд. Мне казалось, что сейчас прилетят немецкие самолёты, начнётся бомбёжка, и все погибнут – девочки, сёстры, я сама.

Она нашла меня, вывела к воде и сказала посмотреть на небо. Небо было голубое, чистое, без самолётов и дыма. Она сказала, что здесь войны нет. С тех пор голубое небо для меня – символ мирной жизни, оно на всю жизнь стоит перед глазами.

Каждый день она брала меня за руки, укладывала в воду: я ложилась, а она держала мои ноги на своих руках, разрабатывала суставы, чтобы они нормально ходили. Но память о блокаде – бомбёжки, голод, смерть – всё равно осталась внутри навсегда.

Бабушка, концлагерь и судьба сестёр

В 1947 году нас разыскала бабушка по маминой линии. Она сама пережила латвийский концлагерь: их деревню под Ленинградом немцы сожгли, дедушка с чёрной бородой пытался отстреливаться из охотничьего ружья, его застрелили, дом сожгли вместе почти со всей деревней. Людей, в том числе мою бабушку, погнали пешком в лагерь, с автоматчиками по бокам. Пять лет она провела в концлагере, её освободила Красная армия после войны.

После освобождения бабушка поехала в Ленинград, к дочери, но соседи сказали ей, что детей забрали в детдом, а мама похоронена на Пискарёвском кладбище. В лагере у бабушки была подруга из Белгородской области, та пригласила её к себе – дали им девятиметровую комнату.

Бабушка разыскала нас по фотографии: прислала рубль, мы отправили ей снимок, на котором были трое сестёр, и так она нас нашла. Она забрала к себе только старшую, Клаву – ей было уже четырнадцать. Нам написала, что забрала бы всех, да жить ей негде: деревню сожгли, дома нет.

Клава закончила восемь классов в Белгородской области, бабушка умерла, когда Клаве было шестнадцать, и Клава поехала в Ленинград. Нашу квартиру там уже заняла другая семья – молодая женщина с двумя детьми. Клава попросила: дайте работу с общежитием, и её взяли отделочницей на стройку у Нарвских ворот, потом по комсомольской путёвке отправили на целину, в Казахстан, строить дома. Там она вышла замуж за прораба Борю, родила сына Мишу, потом всю жизнь жила в Семипалатинске.

Мы с Аней и Тамарой остались в Ярославской области, в детдомах – сначала в Кухмаре, потом в третьем детдоме в Переславле и других. Позже Аня стала архитектором, работала в Архангельской области, потом перебралась ближе ко мне. Многие наши подружки‑детдомовки умерли рано – я одна из немногих девочек, кто дожил до таких лет.

Учёба, завод и Ярославль

После войны нас, ленинградских детдомовцев, без копейки денег, но с руками, устроили на радиозавод в Ярославле. Я училась в ремесленном училище при заводе, закончила десять классов, потом техникум с отличием. Всего сорок лет отработала на заводе: двадцать – радиомонтажницей, двадцать – мастером.

Когда я ещё была монтажницей, начальник отдела кадров Слёзкин сказал мне: радиозаводу нужна помощь, в 46‑м цехе уже три мастера сменили, план срывают, завод из‑за этого остаётся без премии. Я сомневалась: мастеру платили 120 рублей, а монтажницей я зарабатывала больше, но в итоге согласилась.

В участок, где было примерно 60 женщин, я пришла молодой, в юбке с разрезом и на шпильках. Женщины, многие в возрасте, смотрели с усмешкой: мол, три мастера уже выгнали, и тебя выгонят. Но с первого же месяца мы стали выполнять план. Когда у меня спрашивали, откуда я всё знаю, я отвечала: училась в ремесленном, техникум закончила с отличием, двадцать лет вашу продукцию в блоки собирала – как же не знать.

Через три месяца Слёзкин на планёрке объявил, что по приказу директора Марголина портрет Власовой нужно повесить на аллее трудовой славы как лучшего работника радиозавода. Я была одной из немногих женщин‑мастеров на заводе и всегда говорила девочкам: живу не лучше всех потому, что мне повезло, а потому что больше всех работала и училась.

Любовь, семья и Ярославль в советское время

С личной жизнью тоже всё складывалось не сразу. Один красивый светловолосый парень когда‑то учил меня танцевать, сделал предложение, а я отказала: сказала, что сначала хочу закончить десять классов, потом институт, а уже потом думать о замужестве, да и нравились мне тёмные, а не белобрысые.

С будущим мужем, Юрием, мы познакомились на почте: я отправляла письмо сестре в Казахстан, он стоял за мной, спросил, кому пишу, запомнил общежитие и потом целый год меня искал – на танцах, в кино, нигде не находил. Через год я ехала в баню на Свободе в Ярославле, как обычно, смотрела в окно автобуса, а не на людей. Вышла, иду, слышу шаги сзади – он меня догнал, заговорил, оказалось, мы работаем в одном корпусе завода: он – начальник цеха внизу, я – наверху, простая рабочая.

Свадьбу играли всем общежитием. Юра был из дворянской семьи: его дед, Владимир Александрович, был контр‑адмиралом, преподавал в высшем морском училище, в молодости бывал в командировках в Америке и Японии, похоронен на Смоленском кладбище. Свекровь поначалу была против: не нравилось ей, что сын берёт жену детдомовскую, без кола, без двора. Но Юра настоял – сказал, что пять лет работал в Ленинграде среди инженеров и не смог выбрать себе жену, а меня увидел один раз и понял, что это его человек.

Жили сначала в частном доме – крошечная комната пять метров: печка, железная кровать, стол. Через год родился сын Вова, ставить детскую кроватку было некуда, купили большой чемодан, я сшила матрас и подушку, и ребёнок спал в чемодане на столе. Врач, придя на дом, сказала, что впервые видит ребёнка в чемодане. Потом мы перебрались в девятиметровую комнату у коллеги, а позже – в коммуналку в двенадцать метров.

Ярославль тех лет помню очень ярко. Ходили в баню на Свободе, в кинотеатр Гигант, на танцы на открытой площадке, в Летний сад в Заволжье, ели мороженое в кафе. Муж любил театр и филармонию, покупал билеты в Волковский, однажды мы даже летали на кукурузнике в Иваново на оперетту. Потом мы вместе получили права, купили мотоцикл Юпитер, а после него – Запорожец: целый год складывали зарплату в чайник, потом посчитали – хватает, вместе с деньгами от продажи мотоцикла купили машину за 22 тысячи. Я тоже водила, мы ездили к Екатерине Фёдоровне в Ленинград – во дворе оставляли машину, а она с сестрой всю ночь не спали, сторожили наш Запорожец.

Борьба за квартиру и поездка в Москву

С жильём было тяжело. Я стояла в очереди на квартиру тринадцать лет, была первой, когда подошла очередь, но меня внезапно сдвинули назад – на моё место поставили женщину, которая одна жила в восемнадцатиметровой комнате. Я ходила в горком и обком партии: в горкоме на меня смотрели сверху вниз, говорили, что «понаехали из деревень и требуют квартиры», я отвечала, что сама не из деревни. В обкоме меня встретили доброжелательнее, пообещали поставить на десятипроцентную очередь, где я была бы уже за тысячным номером – я сказала, что так не доживу.

Тогда я решилась поехать в Москву, в президиум Верховного Совета СССР. В Москве милиционер в метро посадил меня в нужный вагон, сказал, где выйти: на Библиотеке Ленина, там жёлтое здание с белыми колоннами – президиум. Я приехала рано, милиционеры у входа спросили, откуда я, выяснили, что я с поезда из Ярославля, помогли написать заявление – я плохо писала, они диктовали, я записывала, что стояла в очереди тринадцать лет, что меня сдвинули, что я воспитанница детского дома, отец погиб на фронте, мама умерла рано.

Меня приняли первой: в кабинете сидели Подгорный, его секретарь и юрист Казакова. Они прочитали заявление, посмотрели мои документы о гибели отца и смерти матери, Казакова сразу нашла статью, по которой мне давно должны были дать жильё. Подгорный тут же позвонил директору завода Марголину и спросил, знает ли он Власову: тот ответил, что знает, у них гаражи рядом. Тогда Подгорный спросил, куда деваются десять процентов жилья, которые завод ежегодно получает на детей детдомов. Директор сослался на профсоюз, который всё распределяет, а в ответ услышал, что с этим разберутся.

После этого в нашу двенадцатиметровую комнату в коммуналке приехала комиссия: увидели, как мы живём впятером – двое детей, мы с мужем, раскладушка, диван, шифоньер, буфет – и спросили, почему я сразу не поехала в Москву. Вскоре мне предложили: Власова, иди выбирай квартиру. Я обходила трёшки – там были проходные комнаты, без кладовки, мне понравилась двухкомнатная: комнаты раздельные, между ними чулан. Я согласилась, и мы переехали в эту двушку. Позже, когда дочка вышла замуж и родила ребёнка, нам дали ещё одну двушку напротив, а перед распадом Союза – трёхкомнатную квартиру, в которой я живу сейчас.

Дом строили уже в перестройку, в тяжёлые годы: квартира была страшная – потолки и стены оклеены клеёнкой, пол из кусочков линолеума, стянутых железными полосами, в коридоре я даже руку сломала, споткнувшись. Я решила: как только оправлюсь, всё сделаю сама – выложу пол плиткой, переклею обои, приведу жильё в порядок, и так и сделала.

Болезнь мужа, инфаркт и дача

Муж тяжело заболел из‑за работы с высокочастотной техникой – на заводе многие, кто работал на таких приборах, облучались, почти все эти мужчины умерли рано. Юра заболел позже всех, в 50 с лишним лет перестал ходить, десять лет был прикован к постели. Сиделок тогда не было, я уволилась с завода, устроилась в воинскую часть на Прибрежной, в охрану. Я трусиха, стрелять не умела, неделю училась стрелять и заряжать оружие, сдала экзамен, работала сутки через трое, а дома ухаживала за мужем, в его смену приходил сын.

Юра умер в 2003 году, в 69 лет. Я год рыдала, не могла прийти в себя, в итоге заработала обширный инфаркт. Меня выписали еле живую, врачи сказали, что при таком инфаркте можно не прожить и пяти месяцев, советовали писать завещание. Но я очень хотела жить.

Сын с дочкой стали по выходным вывозить меня на дачу: сначала в Юбилейные сады, где у нас было четыре с половиной сотки. Я почти не ходила, дышала с трудом. Мне выписали спрей: побрызгаю в рот, сделаю десять шагов, отдохну, снова побрызгаю, и так я понемногу «расходилась». В саду начала работать – это и спасло.

Дачу в Юбилейных садах я со временем подарила сыну и внуку, а себе купила участок в 15 соток в Некрасовском районе. Там деревня, кругом лес, черничник, грибы, ни магазинов поблизости, ни лишних людей – оставишь у дома что‑то, вернёшься через неделю, всё лежит на месте. На этом участке я своими руками построила двухэтажный дом площадью около 100 квадратных метров. В квартире тоже всё делала сама: обкладывала ванну и кухню плиткой, клеила обои с тюльпанами, выкладывала плиткой пол на балконе.

Три года назад я одна пошла в лес за черникой и столкнулась с кабаном: он выскочил чёрный, понёсся на меня, а я заорала громче его. Кабан в одну сторону, я – в другую, с тех пор за черникой туда одна не хожу, хотя черничник там отличный. В лесу много зверя – лоси, медведи, но леса я не боюсь, к нему привыкла ещё с детдомовских времён.

Блокада в теле и душе

Голод и тяжёлое детство не прошли бесследно. С детства у меня слабые кости: коксартроз тазобедренных суставов, гонартроз коленей, переломы четырёх позвонков, остеопороз всего скелета. Я ходила на работу на цыпочках, потому что наступать полностью было больно, парни сзади хихикали – мол, молодая, а идёт, как старуха, а мне было всё равно. Жёлчный пузырь пришлось удалять, долго не могли понять, откуда боли и почему меня рвёт на работе – тогда ещё не было такой диагностики. Потом был обширный инфаркт, сейчас я инвалид первой группы.

Но, несмотря на это, я всегда помню, откуда я – из блокадного Ленинграда. Я ездила в Москву на Парад Победы как житель блокадного города, стояла на Красной площади рядом с ветеранами, слушала залпы салюта. Недавно к дню рождения мне принесли из Кремля поздравление, подписанное президентом. Впереди у меня ещё один юбилей, если доживу – отмечу его с детьми и внуками.

И всю жизнь я говорю одно: жить нужно, пока живётся, работать, пока есть силы, и помнить тех, кто не дожил – наших родителей, сгоревших в блокаде, и тысячи ленинградских детей, чьи голоса, как берёзовая листва над Дорогой жизни, шепчут нам: люди, помните о нас.